РАЗВИТИЕ ТЕХНИКИ АНАЛИЗА ХАРАКТЕРА

ТРУДНОСТИ И ПРОТИВОРЕЧИЯ

Психоаналитическая техника пользовалась мысленной ассоциацией, чтобы быть в состоянии обнаружить неосознанную фантазию и истолковать ее. Оказалось, что целительное воздействие толкования ограниченно. Пациенты, способные к свободному, непроизвольному воображению, встречались очень редко. Улучшения, которых удавалось достигнуть, оказывались результатом резких изменений в генитальной сфере. Они большей частью вызывались случайно посредством расслабления душевного аппарата вследствие свободного появления внезапных идей. Я мог видеть, что разрешение ситуаций через генитальную сферу позволяло достичь большого лечебного эффекта, но был не в состоянии воздействовать на эти процессы. Никому и никогда не удавалось правильно указать на процессы, происходившие в организме больного, которым можно было бы приписать наступившие изменения. Отсюда вытекала необходимость учиться ориентироваться в закономерностях аналитической техники.

Я уже описывал всю безутешность тогдашней технической ситуации. Взяв на себя осенью 1924 г. руководство Венским техническим семинаром, я хорошо себе представлял, какую работу необходимо было проделать. В предшествующие годы мне удалось в отчетах о болезнях выявить мешавшую бессистемность, что позволило набросать схему упорядоченного отчета. Случаи заболеваний позволяли увидеть множество разнообразных переживаний, вызывавших замешательство при лечении. Поэтому я предложил выбирать из всего обилия случаев лишь те, которые были необходимыми для постановки технических проблем. Все остальное урегулировалось бы в ходе дискуссии само собой. Раньше было обычным делом излагать историю детства больного без всякой связи с проблемой лечения, давая в конце этого изложения бессвязные советы. Такой способ казался мне бессмысленным. Если психоанализ представлял собой каузальную научную терапию, то любая необходимая техническая мера должна была вытекать сама собой из структуры личности больного. Структура невроза могла определяться только фиксацией на переживаниях детства.

Обнаружилось далее, что аналитики обходили сопротивление отчасти потому, что не осознавали сути этого феномена, полагая, что явления сопротивления представляют собой препятствие в работе и поэтому их надо по возможности избегать. Потому-то в первые годы моего руководства семинаром и обсуждались исключительно проблемы сопротивления. Поначалу мы были совершенно беспомощны, но быстро научились многому. Самым главным результатом первого года работы семинара стало понимание того важнейшего факта, что аналитики рассматривали «перенесение» только как положительное явление, оставляя в стороне его отрицательные аспекты, хотя Фрейд давно уже теоретически сформулировал соответствующее различие. Аналитики боялись выделить, выслушать, подтвердить или опровергнуть мнение пациента, отклоняющееся от собственного, опасались подвергнуться болезненной для себя критике с его стороны. Они чувствовали себя беспокойно из-за столкновения с сексуальным материалом и столь проблематичной человеческой природой.



Оказалось, далее, что «опорой» невроза были неосознанные враждебные установки пациента. Каждое толкование связей в неосознанном материале «отскакивало» от этой тайной враждебности. Следовательно, нельзя было ничего истолковать до тех пор, пока не удалось вскрыть и устранить тайную ориентацию на отказ. Такая позиция соответствовала известным принципам практической работы, но в этой работе надо было для начала основательно практиковаться.

Постановка практических вопросов покончила со многими неправильными, но удобными для терапевтов позициями, например с так называемым выжиданием. Выжидание должно было иметь какой-то смысл, но большей частью оно оказывалось всего лишь проявлением беспомощности. Мы осуждали привычку многих коллег только упрекать больного за сопротивление лечению. Наши попытки понять сопротивление и устранить его аналитическими средствами вполне соответствовали психоаналитическим принципам. Тогда было обычным делом устанавливать сроки исцеления, если лечение заходило в тупик. Пациенту надлежало к определенной дате решиться «покончить с сопротивлением выздоровлению». Если ему это не удавалось, констатировалось «непреодолимое сопротивление». Не следует забывать, что работа в амбулатории постоянно предъявляла высокие требования к нашим знаниям. Никто не имел представления об укоренении сопротивления в психологии.



Существовали некоторые неверные в техническом отношении меры, от которых пришлось отказаться. Так как я сам на протяжении пяти лет совершал эти ошибки, приводившие к большим неудачам, я хорошо знал их и мог распознать у других. Среди них была несистематическая работа над мысленным материалом, который давал больной. Этот материал истолковывали «так, как он шел», не обращая внимания на его глубину, на сопротивление истинному пониманию. Результатом часто оказывались гротескные ситуации. Больные очень скоро поняли, чего, с теоретической точки зрения, ждет от них психоаналитик, и производили соответствующие «ассоциации». Они давали материал по желанию психоаналитика. Если это были хитрые люди, то они полусознательно вводили в заблуждение, например грезили в высшей степени путанно, так что никто не мог понять, в чем, собственно, дело.

Важнейшей проблемой была именно постоянная сбивчивость грез, а не их содержание. Они производили также символы, касающиеся символов. Очень быстро разобравшись в сексуальных значениях ассоциаций, они смогли легко оперировать понятиями. Они говорили об эдиповом комплексе без следа аффекта. Внутренне они не верили в толкования приведенных фантазий, то есть именно в то, что аналитики, как правило, принимали за чистую монету. Почти все лечение протекало хаотически. Не было ни порядка в материале, ни системы лечения, а поэтому не наблюдалось и упорядоченного хода процесса. После двух-трех лет лечения большинство случаев оканчивалось безрезультатно. То там, то здесь наблюдались улучшения, но никто не знал почему. Под воздействием всего этого в нашем сознании формировались понятия упорядоченной и систематической работы над случаями сопротивления. В ходе лечения невроз распадается, так сказать, на отдельные очаги сопротивления, которые надо тщательно различать и обособленно устранять, начиная с самого верхнего, лежащего ближе всего к осознанному восприятию больного.

Это было не ново и представляло собой только последовательное осуществление взглядов Фрейда. Я отсоветовал коллегам стремиться «убедить» пациента в правильности толкования. Если понято и устранено соответствующее сопротивление неосознанному побуждению, то больной сам осуществит толкование, ведь в сопротивлении содержится тот элемент влечения, против которого и борется пациент. Если он поймет смысл отпора, то будет готов понять и то, чему оказывает отпор. Но осуществление этого процесса требует точного и последовательного раскрытия любого самого слабого импульса недоверия и отклонения в душе пациента. Среди пациентов не встречалось ни одного, кто не выражал бы глубокого недоверия к лечению. Они лишь по-разному скрывали это чувство.

Однажды я продемонстрировал больного, который прятал тайное недоверие за преувеличенной вежливостью и согласием со всем, что ему говорили. За недоверием действовал источник страха как таковой. Поэтому пациент жертвовал всем, не выдавая себя агрессивностью. Ситуация требовала, чтобы я не истолковывал его очень ясные сновидения о кровосмесительной связи с матерью до тех пор, пока не проявится его агрессия против меня. Это полностью противоречило тогдашней практике толкования каждого отдельного фрагмента сновидения или момента воображения, но соответствовало принципам анализа сопротивления.

Очень скоро я почувствовал, что оказался в конфликтной ситуации. Так как практика не соответствовала теории, у некоторых аналитиков нашлись причины для возмущения. Они должны были приспосабливать практику к теории, то есть переучиваться в техническом отношении. Это было уж слишком. Мы ведь столкнулись, сами того не чувствуя, со свойством современного человеческого характера — отвергать настоящие сексуальные и агрессивные побуждения, используя для этого ненастоящие, судорожные, вводящие в заблуждение позиции. Приспособление техники к этому лицемерию, проявившемуся в характере больных, имело последствия, которых никто не предчувствовал и которых все неосознанно боялись. Речь шла о действительном высвобождении агрессии и сексуальности в характере больного. Речь шла о личностной структуре пациента, которой надлежало направлять агрессию и сексуальность и быть в состоянии вынести их.

Но мы, аналитики, были детьми своего времени, оперируя материалом, который мы теоретически признавали и которого на практике боялись. Мы не хотели пережить его. Мы были будто крепко связаны формальными академическими традициями. Аналитические же ситуации требовали пренебрегать условностями и обладать высокой степенью свободы по отношению к сексуальности. В первые годы семинара не было еще и речи о формировании способности к оргазму. Я инстинктивно избегал этой темы. Ее не любили, а обсуждение этой темы вызывало аффект. Я и сам не проявлял достаточной твердости в отстаивании своей позиции. Для психоаналитиков оказалось вовсе не таким простым делом правильно понять свойственные больному привычки, связанные с отправлением естественных потребностей, или свойственные ему странности сексуального характера, соблюдая при этом свое социальное или академическое достоинство. Поэтому они предпочитали говорить об «анальной фиксации» или «оральной чувственности». Зверь был и оставался нетронутым.

Ситуация была и без того сложной. Я собрал ряд клинических наблюдений, построив гипотезу терапии неврозов. Это потребовало большого технического умения, коль скоро планировалось осуществить поставленную цель на практике. Задача напоминала трудный марш к определенному пункту, который ясно виден и все же удаляется при каждом шаге, казалось бы приближающем к нему. Чем чаще клинический опыт подтверждал, что неврозы быстро излечиваются при возможности генитального удовлетворения, тем большими трудностями оборачивались другие случаи, в которых излечение не удавалось или оказывалось неполным.

Это побуждало к энергичному изучению препятствий и многочисленных промежуточных стадий на пути к цели. Нелегко изложить наглядно все проблемы, о которых идет речь, но я хочу попытаться дать максимально более живую картину того, как учение о генитальности в терапии неврозов постепенно все теснее переплеталось с развитием техники анализа характера. На протяжении ряда лет они стали нерасторжимым единством. Чем яснее и прочнее становился фундамент этой работы, тем сильнее нарастали конфликты с психоаналитиками старой школы.

Первые два года конфликтов не было, однако затем оппозиция старших коллег стала превращаться во вес более сильную помеху работе. Эти люди просто не поспевали за нами, боясь за свою репутацию «опытных и авторитетных» специалистов. Поэтому о том новом, что мы разработали, им приходилось или говорить: «Это все банально, об этом уже писал Фрейд», — или объявлять наши выводы «неправильными». Умалчивание важности роли генитального удовлетворения в терапии неврозов становилось тормозом, и эту роль нельзя было более скрывать. Проблема вплеталась в обсуждение каждого случая настолько глубоко, что ее невозможно было игнорировать или дать аргументированный отпор. Это обстоятельство, усиливая мою позицию, плодило моих врагов. Цель достижения «способности к оргастическому генитальному удовлетворению» следующим образом определяла требования к технике: все больные страдают генитальными нарушениями. Их генитальная сфера должна стать здоровой. Поэтому следует вскрыть и разрушить все болезненные позиции, препятствующие формированию оргастической потенции.

Речь шла о технической задаче, рассчитанной не на одно поколение аналитических терапевтов, ведь нарушения генитальности были неисчислимы и проявлялись в бесконечно разнообразных формах. Эти нарушения не в меньшей степени, чем в психике, были закреплены в социальных отношениях, но прежде всего коренились в физиологии. Последнее обстоятельство выяснилось лишь гораздо позже. Для начала я сделал акцент в своей работе на изучении прегениталъных фиксаций, извращенных способов сексуального удовлетворения и социальных трудностей, препятствующих половой жизни, которая приносила бы удовлетворение. Вне зависимости от моих намерений на передний план дискуссии постепенно выходили вопросы брака, полового созревания, социальных препятствий проявлению сексуальности.

Казалось, что все это еще шло в рамках психоаналитических исследований. Мои коллеги демонстрировали большую волю к работе, с радостью трудились, не скрывая своей любви к возглавляемому мной семинару. Их неделикатное и недостойное ученых поведение после того, как произошел наш разрыв, не может уменьшить значения сделанного ими во время работы в семинаре.

В 1923 г. вышел труд Фрейда «Я и Оно». Сначала книга вызвала замешательство среди аналитиков, которым в своей ежедневной практике приходилось постоянно сталкиваться с трудностями сексуального характера у больных. Те, кто вел практическую работу, не понимали, на что были пригодны «сверх-Я» и «неосознанное чувство вины» — теоретические формулировки, служившие для описания тогда весьма еще неясных фактов. Техники для работы по преодолению у пациентов сексуальной трудностей не было, поэтому для объяснений охотно применялись представления о боязни онанизма и чувстве сексуальной вины. После выхода в 1920 г. книги Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия» для объяснения сексуальных проблем было введено понятие «влечение к смерти как движущая сила — танатос», равноправная с половым влечением или даже более мощная. Те аналитики, которые не занимались практикой, и те, которые не понимали структуры сексуальной теории, начали применять новое учение о «Я». Вместо сексуальности стали говорить об «эросе». «Сверх-Я», выдвинутое в качестве вспомогательного теоретического представления для понимания душевной структуры, неумелые практики смогли «взять в свои руки». Они оперировали этим понятием, будто оно представляло собой реальные факты. «Оно» было чем-то злым, строгое «сверх-Я» с длинной бородой спокойно восседало неизвестно где, а бедное «Я» пыталось «посредничать» между ними. Место живых и подвижных фактов, клинических и научных дискуссий занимали механические схемы, которые позволяли не размышлять, и псевдонаучные спекуляции. Появились чужаки, никогда не занимавшиеся психоанализом. Тем не менее они выступали с «брызжущими идеями» докладами о «сверх-Я» или о больных шизофренией, которых и в глаза не видели. После разрыва в 1934 г. все они официально ополчились как «духовно трансцендированные» представители психоанализа против сексуально-экономического принципа глубинной психологии. Клиническая работа пребывала тогда в жалком состоянии. Сексуальность утратила свою сущность, а понятие «либидо» потеряло всякое сексуальное содержание и стало просто оборотом речи. Научность и серьезность в психоаналитических сообщениях все более уступали место патетике приверженцев сексуальной этики. Начался перевод учения о неврозах на язык «психологии «Я». Словом, атмосфера очищалась! Она медленно, но верно очищалась от всех достижений, которыми характеризовалось дело Фрейда. Приспособление к миру, еще недавно грозившему уничтожением, происходило незаметно. Говорили о сексуальности, более не имея ее в виду. Некоторая часть гордости первопроходцев, сохранившаяся в среде аналитиков, позволяла бессовестно узурпировать мои новые данные как привычные компоненты психоанализа — с намерением уничтожить их.

Формальная сторона разрасталась, заслоняя содержательную, организация выходила за рамки собственной задачи. В психоанализе начался процесс распада, уничтожавший во все времена крупные социальные движения в истории. Подобно тому, как первоначальное христианство, проповедовавшееся Иисусом, превратилось в церковь, а марксизм породил фашистскую диктатуру, многие психоаналитики очень скоро стали злейшими врагами своего же дела. Последствия этого сдвига, происшедшего в аналитическом движении, были неустранимы.

Сегодня, 15 лет спустя, это стало очевидно каждому. Я понял это со всей ясностью только в 1934 г., когда было уже слишком поздно. До тех пор, вопреки моему собственному внутреннему убеждению, я боролся за свое дело в рамках Международного психоаналитического объединения, делая это как официально, так и, по собственному мнению, во имя психоанализа,

Примерно в 1935 г. в формировании психоаналитической теории возникли «ножницы», сначала незаметные для приверженцев психоанализа, но сегодня ставшие очевидными. Если возможность объективной и аргументированной защиты взглядов теряется, го место ее занимает личная интрига. То, что выдается окружающему миру как отстаивание принципов, становится закулисной политикой, тактикой и дипломатией. Возможно, болезненное переживание, испытанное мною в процессе расхождения с Международным психоаналитическим объединением, привело к важнейшему результату моих научных усилий, а также к пониманию механизма политики всякого рода, как большой, так и малой.

Характеристика этой ситуации очень важна, Я могу показать, что именно критическое осмысление явлений распада психоаналитического движения, например учения о влечении к смерти, было необходимой предпосылкой прорыва в сфере вегетативной жизни, который мне посчастливилось осуществить несколько лет спустя.

Райк издал книгу «Принуждение к признанию и потребность в наказании», в которой были поставлены с ног на голову все первоначальные представления о душевной болезни. Хуже самой книги были аплодисменты, вызванные ею. Его новое слово, сведенное к простой формуле, можно описать как ликвидацию страха наказания за сексуальные проступки детей. В своих трудах «По ту сторону принципа удовольствия» и «Я и Оно» Фрейд предположил существование бессознательной потребности в наказании, которая должна была обосновать сопротивление выздоровлению. Одновременно в теорию было введено «влечение к смерти». Фрейд предполагал, что живая субстанция управляется двумя влечениями, направленными в противоположные стороны, — влечениями к жизни, которые он отождествлял с половым влечением (Эрос), и влечением к смерти (Танатос). По Фрейду, задача влечений к жизни состояла в том, чтобы извлечь живую субстанцию из неорганического состояния покоя, порождать напряжение, объединять жизнь во все более крупные единицы. Эти влечения, по мнения Фрейда, были громки, шумливы и являлись причиной гула жизни. Но за ними действовало «немое» и все же «гораздо более мощное» влечение к смерти (Танатос), тенденция к возвращению живого в безжизненное состояние, в ничто, в нирвану. В соответствии с этим воззрением жизнь была только помехой вечному молчанию, мешала воцариться «Ничто». В неврозе, согласно этим взглядам, толкающие вперед жизненные или сексуальные влечения противодействовали влечению к смерти. Влечение к смерти как таковое нельзя ощутить, но его проявления были слишком четкими, чтобы можно было закрывать на них глаза. Люди обнаруживали повсюду тенденцию к самоуничтожению. Влечение к смерти проявлялось в мазохистских стремлениях. Поэтому излечение невроза отвергалось. Неврозы питали неосознанное чувство вины, которое можно было бы назвать и потребностью в наказании. Говорили, что больные просто не хотят выздоравливать, так как это запрещает им потребность в наказании, находящая удовлетворение в неврозе.

Только при знакомстве с книгой Райка я понял, где Фрейд начат двигаться по ложному пути. Райк преувеличивал правильные, но не абсолютные утверждения, например о том, что преступники сами легко разоблачают себя, или о том, что многие люди ощущают облегчение, если могут сознаться в преступлении.

До тех пор невроз считался результатом конфликта между сексуальным стремлением и страхом перед наказанием. Теперь стали говорить, что невроз представляет собой конфликт между сексуальным стремлением и стремлением к наказанию, то есть является прямой противоположностью страху перед наказанием за сексуальные действия. Это было полной ликвидацией психоаналитического учения о неврозах. Такая позиция, противоречившая любым клиническим результатам, не оставляла никаких сомнений в правильности первых формулировок Фрейда. Больные терпели крушение в жизни из-за страха перед наказанием за сексуальные действия, а не из-за желания быть наказанными за такие действия. Правда, у некоторых больных дополнительно развивались из сложных ситуаций, в которых они оказались вследствие торможения собственной сексуальности, мазохистские ориентации, желание быть наказанными, нанести ущерб самим себе или продолжать болеть. Несомненная задача лечения заключалась в разрушении этих желаний самонаказания как невротических новообразований, в устранении страха перед наказанием и высвобождении сексуальности, а отнюдь не в том, чтобы подтверждать смысл самоповреждения как проявления глубоких биологических стремлений. Приверженцы представления о влечении к смерти, которых становилось все больше, со все возрастающим чувством собственной важности — так как они могли теперь говорить о «Танатосе» вместо сексуальности — сводили невротические намерения душевнобольного нанести себе ущерб к первичному биологическому инстинкту, свойственному живой субстанции. Психоанализ так никогда и не оправился от этой аномалии.

За Райком следовал Александер. Изучив личности нескольких преступников, он обнаружил, что преступление является результатом бессознательного стремления к наказанию, толкающего к уголовно наказуемому деянию. Он не задавался вопросом о происхождении этого поведения, враждебного жизни. Он не назвал ни единым словом важнейшую социальную причину преступлений. Это освобождало от каких бы то ни было дальнейших размышлений. В том, что не наступало выздоровления, было виновато влечение к смерти. Если люди убивали, так лишь для того, чтобы попасть в тюрьму. Дети крали, чтобы избавиться от мучительного давления совести. Сегодня меня удивляет энергия, которую затрачивали тогда на обсуждение таких мнений. И тем не менее Фрейд имел в виду нечто стоившее больших усилий. Об этом я скажу ниже.

«Негативная терапевтическая реакция» больных оказалась позже результатом технической и терапевтической неспособности сформировать оргастическую потенцию, иными словами, рассеять в сознании больных страх перед удовольствием.

Терзаемый этими заботами, я в один прекрасный день пришел к Фрейду. Я спросил его, хотел ли он ввести влечение к смерти в свое учение как клиническую теорию. Ведь он сам отрицал возможность клинического постижения влечения к смерти. Фрейд успокоил меня, сказав, что речь шла «только о гипотезе», которой с таким же успехом могло и не быть. Все это никак не изменило общих очертаний психоанализа как учебного предмета. По словам Фрейда, он однажды допустил умственную спекуляцию, точно зная, что ею злоупотребили. Мне не стоит беспокоиться об этом, а надо спокойно продолжать клиническую работу. Я ушел, испытывая облегчение, но был исполнен решимости жестко бороться в своей сфере работы с разговорами о влечении к смерти.

В 1927 г. вышли мои резко критическая рецензия на книгу Райка и статья, направленная против Александера. В моем Техническом семинаре мало что можно было услышать о влечении к смерти и неосознанной потребности в наказании как о причинах неудач в лечении. Этого не допускало точное до педантизма клиническое изложение случаев болезни. Лишь иногда тот или иной теоретик влечения к смерти пытался выразить свое мнение. Я тщательно избегал любого прямого нападения на это лжеучение. У меня не вызывало сомнений то обстоятельство, что оно должно было само себя сделать нежизнеспособным благодаря клинической работе. Чем точнее мы изучали бы механизмы возникновения заболеваний, тем вероятнее становилась бы наша победа. Напротив, в Международном психоаналитическом объединении чем дальше, тем больше процветало ложное истолкование теории «Я». Напряжение в наших отношениях постоянно нарастало. Внезапно выяснилось, что я очень агрессивен, «еду только на своем коньке» и слишком уж односторонне и преувеличенно рассматриваю значение ге-нитальности.

На психоаналитическом конгрессе в апреле 1924 г. в Зальцбурге я дополнил первые формулировки о терапевтическом значении генитальности, введя понятие «оргастической потенции». Доклад был посвящен двум фактам принципиальной важности:

1. Невроз является выражением нарушения генитальности, а не только сексуальности в целом.

2. Рецидива невроза после аналитического лечения можно избежать в той мере, в какой обеспечивается оргастическое удовлетворение при половом акте.

Я имел большой успех. Абрахам поздравил меня с введением удачной формулировки экономического фактора невроза. Для формирования оргастической потенции у больных было недостаточно освободить имеющиеся генитальные возбуждения от торможений и вытеснений. Сексуальная энергия связывается в симптомах. Поэтому ликвидация каждого симптома развязывает, то есть высвобождает, определенное количество душевной энергии. Оба понятия — сексуальная энергия и душевная энергия — были тогда вовсе не идентичны. Высвободившееся количество энергии спонтанно переносилось на генитальную систему, и потенция улучшалась. Больные отваживались приблизиться к партнеру, отказывались от воздержания, и их переживания в объятиях, вызванных чувственными мотивами, становились глубже. Но ожидание, что в результате этого возникнет и оргастическая функция, оправдалось лишь в немногих случаях.

Размышления подсказывали, что, очевидно, из невротических связей высвобождено недостаточное количество энергии. Хотя больные и освобождались от симптомов, могли с грехом пополам работать, в целом их сознание все же оставалось блокированным. Так сам собой напрашивался вопрос: где же еще, кроме невротических симптомов, связана сексуальная энергия? Тогда этот вопрос был для психоанализа новым, но не выходил за его рамки. Напротив, он означал лишь последовательное применение аналитического метода мышления, выходящего за пределы отдельного невротического симптома. Поначалу я не знал ответа на этот вопрос. Клинические и терапевтические вопросы никогда не решаются с помощью размышлений. Ответ на них возникает сам собой в ходе решения практических задач. Это относится к любому виду научной работы. Правильная постановка вопроса, выведенная из практики, последовательно влечет за собой другие вопросы, постепенно «сгущающиеся» и образующие единую картину проблемы в целом.

На основе психоаналитического учения о неврозах казался само собой разумеющимся поиск отсутствующей энергии, необходимой для формирования полной способности к оргазму, в негенитальных, то есть свойственных раннему детству прегенитальных, манипуляциях и фантазиях. Если сексуальный интерес в большой степени направлен на сосание, кусание, на то, чтобы только быть любимым, на удовлетворение анальных привычек и т. д., то от этого страдает способность к генитальным переживаниям. Из-за этого становилось все более настойчивым представление о том, что отдельные половые влечения функционируют не обособленно друг от друга, а образуют единое целое, подобно жидкости в сообщающихся сосудах. Может существовать только единая сексуальная энергия, пытающаяся найти удовлетворение в различных эрогенных зонах и с помощью разных представлений.

Но такой подход противоречил взглядам, начавшим расцветать как раз в это время. Ференци опубликовал свои труды по теории генитальности, в соответствии с которой функция генитального возбуждения складывается из прегенитальных, анальных, оральных и агрессивных возбуждений. Я видел, что как раз наоборот — любое примешивание негенитальных возбуждений при половом акте или при онанизме ослабляет оргастическую потенцию. Например, женщина, неосознанно отождествляющая свое влагалище с задним проходом, боится выпустить газы во время возбуждения, что опозорило бы ее. Такая позиция в состоянии парализовать всю жизнедеятельность. Мужчина, неосознано рассматривающий свой член как нож или пользующийся им как доказательством потенции, не способен на полное самоотречение во время акта.

Хелене Дойч опубликовала книгу о женской сексуальности, в которой утверждала, что кульминация сексуального удовлетворения для женщины заключается в акте деторождения. По ее мнению, не существует изначального вагинального возбуждения. Оно состоит из возбуждений, перемещающихся во влагалище изо рта и из заднего прохода.

В ту же пору Отто Ранк опубликовал свою книгу «Травма рождения», в которой утверждал, что половой акт соответствует «возвращению в материнскую утробу». Я был в очень хороших отношениях с этими психоаналитиками, ценил их взгляды, но мой опыт и воззрения оказались в остром конфликте с их представлениями. Постепенно становилась ясна принципиальная ошибочность стремления к психическому истолкованию переживаний во время полового акта и поиска в них смысла, подобного тому, который существует, например, в невротическом симптоме.

Напротив, каждое душевное представление во время акта может только препятствовать погружению в возбуждение. Кроме того, такие толкования генитальности означали отрицание ее биологической функции. Формировать генитальность из негенитальных возбуждений означало отрицать ее существование. Напротив, именно в функции оргазма я увидел качественное, принципиальное различие между генитальностъю и прегенитальностью. Только генитальный аппарат может быть проводником оргазма и полностью высвободить биологическую энергию. Прегенитальностъ может лишь усилить вегетативные напряжения. Здесь заметна глубокая пропасть, образовавшаяся между различными психоаналитическими представлениями о функции влечения.

Терапевтические выводы из обоих воззрений были несовместимы друг с другом. Если генитальное возбуждение представляет собой просто смешение негенитальных возбуждений, то излечение должно было бы заключаться в перемещении анальной или оральной эротики на гениталии. Но если мой взгляд был правилен, то генитальное возбуждение должно было быть освобождено и очищено от смешения с прегенитальным, так сказать, откристаллизовано. В трудах Фрейда не находилось ни одной отправной точки для решения вопроса. Он полагал, что развитие либидо у ребенка идет от оральной ступени к анальной, а оттуда — к фаллической. Он приписывал обоим полам существование фаллической генитальной позиции. Фаллические эротические склонности девочки притягиваются к клитору так же, как у мальчика — к половому члену. По мнению Фрейда, только в период полового созревания все инфантильные побуждения подчиняются «примату генитального начала». Отныне оно ставится «на службу продолжению рода». С введением этой формулировки было закреплено старое отождествление генитальности с продолжением рода.

Гениталъность по-прежнему считали функцией этого последнего. Поначалу я упустил данное обстоятельство из виду, и лишь один берлинский психоаналитик обратил на него мое внимание, когда конфликт проявился со всей остротой. Придерживаясь своей теории генитальности, я смог только потому так долго оставаться в рядах Международного психоаналитического объединения, что постоянно ссылался на Фрейда. Тем самым я поступал несправедливо по отношению к собственной теории и осложнял своим сотрудникам разрыв с организацией психоаналитиков.

Сегодня такие взгляды представляются невозможными. Я должен удивляться тому, как серьезно дискутировали тогда о том, существует ли изначальная вагинальная функция. Никто не чувствовал социальной обоснованности этой научной наивности, и лишь дальнейшее развитие теории генитальности позволило раскрыть эту обоснованность с достаточной резкостью.


razvitiya-detej-s-narusheniem-zreniya.html
razvitiya-kak-nauchnaya-oblast.html
    PR.RU™